Что касается мистера Боке, я, как выясняется, манипулирую чертами старого профессора истории, блестящего медиевалиста, чьи белые баки, розовая плешь и черный костюм хорошо известны в одном солнечном кампусе далеко на юге, впрочем, единственное, что он привнес в эту историю (оставляя в стороне легкое сходство с моим давно покойным двоюродным дедом) это свою допотопную внешность. Вообще говоря, если быть совсем уже честным с собой, нет ничего чрезвычайного в склонности придавать повадкам и одеяниям отдаленного дня (которому случилось попасть в будущее) оттенок старомодности, что-то такое плохо отглаженное, плохо ухоженное, запыленное, поскольку слова "допотопный", "не нашего времени" и подобные им в конечном счете только одни и способны выразить и отразить ту странность, которой никакие исследования предугадать не могут. Будущее - это устаревание вспять.

В этой обветшалой комнате, в желтоватом свете лампы Ланс произносит последние слова. Недавно он вывез из Анд, из глухого угла, где взбирался на какой-то еще безымянный пик, двух молодых шиншилл, пепельно серых, ужасно пушистых грызунов величиною с кролика (Hystricomorpha - "дожделюбивые"), с длинными усиками, округлыми гузнами и ушами, как лепестки. Он держит их в доме, в загончике из металлической сетки, и кормит каштанами, паренным рисом, изюмом и - в виде особого лакомства - фиалками или астрами. Он надеется, что осенью они принесут потомство. Теперь он повторяет для матери несколько важных наставлений - следить, чтобы корм у малышей был свеж, а загончик чист, и никогда не забывать о вечернем купаньи в пыли - в смеси мелкого песка с толченым мелом, по которой они кувыркаются и скачут с особой охотой. Пока тянется эта беседа, мистер Боке раскуривает и снова раскуривает, и в конце концов откладывает трубку.